Сыто по уши
Так уж наш человек устроен. Каждый - вселенная, стержень мироздания, газопылевое облако мещанства и туманность бытовых забот. Несётся в своём величии через пространство, размахивая руками, и вопит. И я несусь, придумывая космологические метафоры обычному человечьему эгоизму. Неспешно, раскачиваясь в такт трамвайному вагону. Вглядываюсь в темноту утренних сумерек, из которой выползает чудовище. Монолит, неоклассическая громадина, стройные колонны которой возвышаются над дверьми в обитель скорби и смерти, безразличия в мутнеющих глазах. И чуда воскрешения, куда же без него. У чудовища много глаз. Одни тусклые и жёлтые, в которых боль, запах отчаянья и несвежего белья, звук капель, падающих из старого крана на дно пожелтевшего умывальника. Другие яркие, холодные и синие, в них застыло напряжение, пот , лязг инструментов, шипение и тревожные, больше похожие на сирену, сигналы дыхательных машин.

- Что это за безобразие!? Почему не отвечают телефоны администрации и горячая линия по вопросам оказания качества медицинских услуг?!
Я смотрю то на стенд с телефонами, то на лужицу спёкшейся крови, излившейся, судя по виду, из чьего-то желудка и забытую ушедшей сменой.
- Безобразие! - вторит первому голосу второй. Это уже не полная девица в сиреневом пальто, надувающая ноздри. Это её молодой человек. В глазах возмущение и жажда справедливости. И кары. И соблюдения всех мыслимых и немыслимых СанПиНов и СНиПсов.
Снова смотрю на лужицу-возмутитель спокойствия. Удивительно, как много мы думаем о малом, и как мало о большом. Нет, не желудочное кровотечение. Скорее кто-то наглотался собственной крови из разбитого носа. Хорошее рвотное средство, между прочим.
- Почему заведующая отделением не на работе?
"Почему, почему... по кочану! Потому что воскресенье." - подумал я про себя и, пожав плечами, удалился в сторону поста, сжимая в руке бумажки из лаборатории.

Я вода. Тихая округлая капля, в которой кипит жизнь. Бациллы вертят жгутиками, амёбы вышагивают ложноножками. Мне нет дела до чьего-то праведного гнева. Я не собираюсь стоять на скале и топтать её ногой, тщетно пытаясь изменить ход геологической летописи. И небесам я не грожу кулаком, приказывая светилам замедлить свой ход. Меня, по-сути здесь нет. В космических масштабах я лишь звёздная пыль, а в более приземлённых - зародыш, отпрыск чудовища, покрытый зелёной чешуёй, меняющий цвет лица за земные сутки от нормального до землисто-серого.

Громыхнули двери лифта. Волокна от хирургической маски забились в нос и вызывают настойчивое желание высморкаться. Выбиваю пальцами по каталке, заваленной скомканными и окровавленными простынями, какой-то простенький ритм.
- Как так жить? Всё отсюда бегут, а ты - сюда.
- Не знаю.
А хотелось ответить: "Мною движет тяга к прекрасному. Ведь прекрасное - это не только закат и шуршание прибоя у твоих ног, не только запах волос любимой! Это полнота жизни во всех её проявлениях, порой отвратительных, безобразных и нелепо-трагических. Найти вдохновение можно даже в той лужице спёкшейся кровавой массы. У неё даже название официальное есть, поэтичное. "Рвота кофейной гущей"!".
Можно и проще сказать. На третьем десятке своих лет что-то весьма неплохо делать, да ещё и получать за это вполне материальную награду я научился только на поприще медицины.

Измеряя давление и стараясь сквозь брань и сопение больного расслышать желанные тоны Короткова, я думаю, какой эпиграф бы больше подошёл к моей могиле. "Очень неудачная жизнь"? Нет, большая доля везения сопровождала меня всегда. Больше подходит "очень дурацкая" или "очень непонятная". Хотя, лучше чем мой одноклассник на этот вопрос не ответишь. Если точнее, лучше не споёшь.
- Что бы ты сыграл на моих похоронах, про меня?
- Хм... Знаю.
Дрынь!
Жил был Слава-а-а
Дрынь!
И у него были мысли-и-и.
Ты-дрынь!

Страшно представить себя мёртвым. А ещё страшнее становится оттого что знаешь, видел не один и не два раза как жизнь исчезает. Прекращается. Обрывается, заканчивается этот короткий способ существования белковых тел. С агональным дыханием, пеной у рта, холодным потом и, в конце концов, произнесённым куда-то в пустоту:
- Всё. Сворачиваемся. Без толку, отмучался. Слава, запиши время.
Умираешь медленно, пронзённый иглами, истекающий всеми жидкостями через пластиковые трубопроводы. Дышишь полной грудью, но так, как сказал тебе бездушный механизм, чёртов серый ящик, щёлкающий и раздувающий чёрные меха. Вокруг мелькают белые, синие и зелёные пятна. Пятна что-то говорят, гремят и стучат, шуршат бумагой. Чудовище насмехается над тобой, ты в его чреве, в его власти. И выходов отсюда всего несколько. В том числе ногами вперёд, со связанными руками и ногами. Возможно, подвязанной челюстью. Рухнуть органокомплексом на гранитный секционный стол, показать свой истинный внутренний мир, ничем принципиально уже не отличающийся от сырой куриной тушки в раковине.

Для меня же выход иной. Я сплёвываю горький привкус табака и наскоро съеденного ещё недавно, в два часа ночи, обеда. Сбрасываю зелёную чешую, что не избавляет меня от въевшегося запаха крови, хлора, кварца, лекарств, застарелой мочи и пота.Зверь захлопнул за мной дверь, дав взглянуть на бесконечное и серое небо. Вдохнуть сырой утренний воздух. Проходя мимо колонн, я оглядываюсь. Для меня чудовище теперь в другом измерении. Оно дремлет. Усталое и умиротворённое, оно становится тусклым. Навстречу мне, толкая скрипящую тачку с мётлами, вёдрами и лопатами, плетётся дворник. Санитарка в грязной куртке поверх цветастого домашнего халата бежит в сторону поликлиники, придерживая одной рукой какие-то бумаги, другой пытающийся сорваться с головы от ветра ярко-зелёный колпак. Город проснулся и заработал, Чудовище за моей спиной погрузилось в глубокий сон.